​Илья Рудяк – человек-театр

       Закончился спектакль. Зрители аплодируют, поздравляют актёра, благодарят за прекрасное представление. Я тоже подхожу, выражаю свое восхищение.

Актёр доволен, он выглядит очень озорно в своей капитанской фуражке, с цветами в руках. Он должен быть усталым после двух с половиной часов непрерывной игры, но нет, он бодр, глаза горят, видно, что получил такое же удовольствие, как и зрители. Трудно владеть вниманием зала, играть одному всех персонажей в спектакле, который им же написан и поставлен.

  Уже в машине по дороге домой, размышляя об увиденном, понимаю, какое физическое и духовное напряжение потребовалось Илье Рудяку, чтобы донести до зрителя это литературное произведение. Не всегда автор может артистично прочесть свои стихи или прозу. У Ильи Рудяка прекрасно переплелись писательский, режиссёрский и актёрский таланты. Все его персонажи были яркими, незаурядными, неожиданными. Все рассказы были наполнены искрящимся одесским юмором. Герои трогали нас своей наивностью и беспомощностью, своим комичным протестом против унижения и непонимания. Прекрасный язык, который всё реже и реже можно услышать по радио или на телевидении, не говоря о повседневности, возвращал меня в далекие времена детства, и я шла, ведомая им, по улицам и площадям Одессы, и сердце щемило от ярких картин, которые рисовал перед нами писатель. Это не была ностальгия по стране или городу, это была ностальгия по высокому искусству, на котором все мы выросли. Захотелось побыстрее добраться домой, забраться на диван и погрузиться в мир русской литературы. Почему я все реже и реже беру в руки классиков?  Ведь они для меня всегда были источником мудрости, умными собеседниками, отвечающими на вечные вопросы всех поколений. Почему эта спешка и скачка с препятствиями отделяют нас больше и больше от умных книг? Наверное, это усталость мозга, которая наступает с возрастом. Ведь чтение требует напряженной работы ума, сосредоточенности и размышлений. Насколько проще читать легкий детектив, прыгая по событиям, не задумываясь даже над тем, кто же все-таки убийца. Эта литературная жвачка заменила нам настоящие книги так же, как синтетическая еда заменила продукты с грядки. Они насыщают, но не делают нас здоровыми. Поэтому, наверное, у нас в Чикаго так много любителей театра. Театры не конкурируют, они сотрудничают, помогая друг другу сохранять интерес зрителей к драматургии.        

                

  С Ильей Рудяком меня связывает большая дружба. Мне захотелось рассказать его читателям и почитателям о творческой кухне писателя. Мы встретились у него дома и поговорили о жизни, литературе, о том, что волнует каждого из нас в этом сложном мире.​

Кр. – За последние несколько месяцев я присутствовала на трёх ваших спектаклях. Меня поразило разнообразие тем, жанров и, конечно, актерская игра. Как вы  пришли к замыслу авторского театра?

И.Р. - Авторский театр существует давно. Русский актер Владимир Николаевич Яхонтов исполнял свои спектакли один. Это были постановки по А.С. Пушкину,  М.Ю. Лермонтову. Яхонтов играл так прекрасно, что люди шли на его спектакли, как в театр. В наше время писатель-драматург Евгений Гришковец сам исполняет свои произведения, и это пользуется большим интересом со стороны любителей театра. Этот вид театра очень своеобразен.

Кр. - Как вы смогли реализовывать свои режиссёрские планы в Америке? Ведь для людей творческих, особенно актёров, большой трудностью является английский язык.

И.Р. - Большая проблема многих эмигрантов в том, что они остаются вне своей профессии. Возможность делать постановки в американских театрах представилась позже. А русских театров в таком, как сейчас количестве, не было. Композитор Александр Журбин в Нью-Йорке привлек к своему театру несколько известных актеров, в том числе Елену Соловей. Театр просуществовал около двух лет. Были и другие театры, которые приезжали в Чикаго. Но играли они в синагогах, в местах, не приспособленных для этого, без хорошего освещения, без достаточного для представления пространства. ​

 

Будучи руководителем “Студии киноактёра“ на Одесской киностудии, я был непослушным работником.  Ставил спектакли только западных авторов. Спектакли на советскую тему были только об Эдуарде Багрицком и Исааке Бабеле.

​

Дочь Бабеля, Лидия Исааковна, когда увидела у меня дома афишу спектакля “Конармия”, очень удивилась, как я смог осуществить эту постановку. Имя Бабеля было запрещено, и я горжусь тем, что был одним из первых, кто ставил его произведения. 

Кр. - Расскажите, как вы работали над стихами японского поэта Исикавы Такубоку, афиша которого висит на стене.

И.Р. - Для меня очень важна литературная ценность пьесы или поэзии. Меня покорили стихи Исикавы Такубоку, прожившего нелегкую трагическую жизнь, не смогшего перенести всех её трудностей и покончившего с собой. У меня появилась идея по правилам драматургии создать инсценировку на основе его пятистиший и трехстиший “Сыпучий песок”. Кира Муратова, увидев спектакль, в восторге воскликнула: ”Его мог сделать только сумасшедший!“. В этой постановка участвовали прекрасные актёры: Лариса Удовиченко, Юрий Стоянов, Олег Школьник. Большое удовольствие испытывает режиссёр, работая с молодыми актёрами, которые учатся  со страстью и самоотдачей. Я привык к театру, где автор является началом всего, что создается. В Америке я ездил по университетам, где студенты изучали русский язык, знакомил их с русской поэзией, проектировал на экран фотографии поэтов и рассказывал студентам о нашей культуре. 

Кр. - Есть два типа писателей. Одни берут сюжеты и факты из своей жизни, другие сочиняют и фантазируют, основываясь на полученной из разных источников информации. Вы написали и сыграли 5 спектаклей   – “Нужна ли человеку правда”,  “В ожидании Жванецкого”,   “Ахматова и Пастернак”, “Мой еврейский вечер”, “Амурские волны”. Вы играете в них всех персонажей, включая женские. Вы придумываете их или встречали в жизни?

И.Р. – Я и придумываю, и коплю “библиотеку типажей”. Беру один типаж, помещаю его в придуманную ситуацию, сочиняю неожиданный конец. Я очень бережно отношусь к подбору названия рассказов, книг.  Это тоже искусство. Вот хотя бы взять название моей книги “Рассказы, не похожие на меня“.  Рассказы эти построены по принципу разрушения, хотя в детстве я мухам крылья не обрывал. Я предстаю в них как писатель неожиданно для читателя, они не ждут от меня таких историй. Большинство моих рассказов пишутся от первого лица. Это дало толчок к созданию авторского театра. Мне, как актёру, не сложно перевоплотиться в молодого человека, в священника, в женщину.

Кр. - Скоро выйдет ваша новая книга под странным названием “Стихи на ракушках”,  о которой вы говорили мне недавно...

И.Р.- Однажды, гуляя по берегу океана, сочинял очередное четверостишье. У меня не было бумаги, а только карандаш. Под ногами валялись ракушки и я стал записывать на них свои стихи.

Кр. - Для читателя это - всего лишь образное словосочетание, трудно понять, что стихи буквально записаны на ракушках. Это очень оригинально, можно подарить другу.

И.Р. - Я вам обязательно такую подарю.

Кр. - Сравнивая школы актерского мастерства Америки и Советского Союза, каким вы отдаете предпочтение?

И.Р. - Как и все режиссёры, я обучался по системе Станиславского. В советское время при Сталине во главе каждой отрасли стоял один человек и все достижения приписывались ему. В театре не может быть одной системы. В Америке система Станиславского существует, но как одна из многих. Американская школа актёрского мастерства выпускает прекрасных актёров мирового уровня. Так и в Союзе, режиссёры имели свои школы, якобы под системой Станиславского. В первую очередь,  А.В. Эфрос. Тот, кто хочет заниматься режиссурой, должен очень здраво оценить свои возможности. Режиссёр - это человек многогранный. Он должен прекрасно себя чувствовать в литературе, в живописи, в драматургии, в музыке. Вся жизнь творческого человека отражается в том, чем он занимается, как живет. В моей жизни были гетто, война, голод, отъезд. Много страданий и радостей, встреч с замечательными людьми. Надо осмыслить свою жизнь, понять, какой была она, и  каким стал ты. Многие люди до сих пор считают, что при Сталине был порядок, что медицина в Советском Союзе была лучше, чем здесь. Они не думают и не анализируют.

Кр. - Не все люди плохо жили в Союзе, не все прошли лагеря и страдания. Они не хотят верить в то, что уже подтверждено историческими документами. Меня удивляет ваша память. Ведь вы описываете события детства, когда вам было 3 года.

И.Р. - Наверное, это работают гены. К сожалению, я могу проследить нашу родословную только до уровня прадеда. Трудно сказать, где были мои предки тысячу лет назад. Они могли приехать в Россию из Португалии, Испании, Италии. Среди них могли быть писатели, музыканты, художники. Тяга к актёрству у меня была с детства. Наверное, это какая-то  “художническая память”, которая передается от поколения к поколению.

Кр. - Если вспомнить персонажей вашей пьесы “В ожидании Жванецкого”,  все они гротескного характера. Откуда же они взяты? Кассирша, которая рассадила зрителей по одному ей известному плану.

И.Р. - Я знал такую кассиршу в жизни. Конечно, я приукрасил историю о ней. Сочинил концовку. Она хотела, чтобы все люди были счастливы, и делала это, как умела. Она обладала психологическими способностями, при продаже билетов опрашивала людей, их вкусы, возраст и т.д. Всех лысых она посадила на первый ряд. Флобер говорил:  “Мадам Бовари – это я”. Наверное, в этой старушке тоже есть я. Мой опыт в преподавании мастерства актёра помогает в создании всех ролей. Большим примером служит древнегреческий театр, где условности в оформлении сцены доходили до того, что палка с надписью  “лес“ вполне заменяла сложные декорации. Главное – это фантазия зрителей, а театр – это условная художественная форма искусства.

Кр. - В спектакле “Мой еврейский вечер” прозвучали песни в вашем исполнении, где вы поёте на иврите и на русском.

И.Р. - Занимаясь переводами стихов с еврейского на русский, у меня появилась идея познакомить зрителя с этой работой. В нем прозвучало несколько рассказов из моей новой книги “Гётте в гетто”.

Кр. - В ваших рассказах о гетто много трагического. Офицер, выстреливший из окна в уходящую старушку, даже не был зол на неё, за то, что она приходила к нему с какой-то просьбой. Он просто упражнялся в стрельбе “Попаду – не попаду”. Человеческая жизнь в прямом смысле не имела цены. На спектакле, посвященном Ахматовой и Пастернаку, меня, как фотографа, интересовала история появления у вас этих редчайших и ценнейших в художественном отношении фотографий. Их ценность еще больше возросла после того, как мы услышали истории из жизни тех, кто был сфотографирован. За этим стоит большой исследовательский труд о творчестве фотографа, о людях на фото, об эпохе, в которой они жили. Как эти фотографии оказались у вас?

И.Р. - Этих всех людей сфотографировал фотограф-художник М.С. Напельбаум. Я дружил с его четырьмя дочерьми и сыном. Когда я пришел к его сыну домой, он выложил передо мной ящик, в котором хранилось 100 фотографий.  Я назвал всех, изображенных на них, и это его потрясло. Я сказал ему, что, к сожалению, должен эмигрировать. Он отдал мне все фотографии с просьбой сохранить их для истории. Дочь Напельбаума тоже просила меня увезти фото. Я обложился ими под пальто, как Штирлиц, и пошел в Голландское посольство, которое переправило их за границу.

Кр. - Это был большой гражданский подвиг. Ведь вы рисковали в то время.

И.Р. - Я и фотографии моей семьи, и книги вывез. Сложил их в огромный ящик. Его проверяли таможенники. Когда я получил его в Америке, на нем была надпись “Дурак”.

Кр. - Прекрасный комплимент для писателя. Это так в духе советского реализма! Спасибо за интересную беседу. Скоро мы будем читать вашу новую книгу “Из…”, которая порадует нас новыми рассказами.

 

  Мы пошли прогуляться по саду, где развевающиеся ветви ивы напоминали об уходящем времени, о прошлом, о надвигающейся зиме. Ветер трепал листья, волосы и пальто писателя, создавал настроение для творчества, и мне захотелось сфотографировать этого мудрого человека в минуты его духовного подъёма. У старого развалившегося дерева, символа того, что все бренно,  мне не пришлось искать ракурсы и позы. Я просто поймала его взгляд в будущее, куда мы все стремимся с нашими надеждами на лучшее.

​

Виолетта Музыченко,

газета РЕКЛАМА,  Чикаго,